(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона


– Послушай, дружище. Позволь мне в свою очередь спросить тебя. Ты полагаешь, что я всегда знал о проделках моей несчастной родни? Это так. А ты думаешь, Эттвуд до сих пор ничего не знал? Думаешь, он не знал, что ты – честный человек и используешь любой шанс, чтобы заговорить о них вслух? Почему он столько ждал, прежде чем снять с тебя, как с цепного пса, намордник? Я знаю – почему, я знаю много всякой всячины, слишком много. Вот потому-то, как я уже имел честь заметить, я впервые горд своей семьей.

– Но почему? – повторил Марч как-то неуверенно.

– Я горжусь канцлером, потому что он играл, министром иностранных дел, потому что он пил, премьер-министром, потому что он брал комиссионные с каждого контракта, – твердо сказал Фишер. – Я горжусь ими, потому что они поступали так, и рискуют потерять все, и знают об этом, но тем не менее твердо стоят на своем. Я снимаю перед ними шляпу, потому что они не уступают шантажу и отказываются жертвовать страной ради собственного спасения. Я приветствую их, как приветствуют тех, кто готов пасть на поле брани.

Помолчав, он заговорил вновь:

– А это и будет битва, и отнюдь не аллегорическая.



Как поётся в песне: "Нічого дивного, нічого нового".


***

Полвека [газеты?] из них делали идеал совершенства, и естественно, что теперь, когда они впервые ведут себя как настоящие мужчины, пришла расплата за былые грехи.


И тут как в песне поётся: "Нічого дивного, нічого нового".

***

– Ты думал, что на дне нет ничего, кроме зла? Ты думал, что в пучине тех глубоких морей, куда забрасывала меня судьба, я не нашел ничего, кроме грязи? Поверь, самое хорошее в человеке ты постигнешь лишь тогда, когда узнаешь о нем худшее. Мы не поймем странной человеческой души, видя в реальных людях лишь безупречный муляж, которому неведомы ни флирт, ни подкуп. Жизнь можно прожить достойно даже во дворце, и даже в парламенте есть место для добрых поступков. Говорю тебе, имея в виду и этих богатых идиотов и негодяев, и всех бедных воров и мошенников, только Бог знает, как они старались стать лучше. Одному Ему ведомо, что может вынести совесть или как потерявший честь человек пытается спасти свою душу.


***

Пожалуй, самым загадочным оставался вопрос, каким образом человек, постоянно искавший удовольствий, получал от жизни так мало радости.


***

– Вам знакомо настроение, когда хочется скандалить из-за сбитого половика? – спросил он у Марча, в то время как они прохаживались под обшарпанными статуями. – Женщин до такого состояния доводит тяжелая работа...

***

Патриотизм – отнюдь не первая добродетель. Стоит только притвориться, что это первая добродетель, и он вырождается в пруссачество. Но иногда патриотизм остается последней добродетелью. Человек может мошенничать или совращать, но свою страну не продаст. Хотя, кто знает?

На месте "пруссачества", подозреваю, должно быть слово "фашизм". Кстати, по-моему, Джером Клапка Джером тоже преподносил законопослушность (патриотизм), как отличительную черту именно немцев. Или здесь что-то совершенно про другое в "пруссаках", что-то, что я не могу уловить. У законопослушания могут быть два источника: страх перед наказанием и умеренная любовь к постороннему малознакомому. Второе я и засчитываю за патриотизм. Естественно, при удачном стечении обстоятельств умеренная любовь к постороннему малознакомому может простираться дальше нежели просто "английская нация" или что мы за это понятие принимаем.

Кажется, в "Чёрной гадюке" был очень смешной момент: прусский лётчик, восхитившись доблестью и славой британского военного, позволяет британцу остаться живым, после чего британец (почему-то в воображении рисуется Хью Лори, может это он и был) спокойно достаёт револьвер и выстреливает в восторженного "пруссака". * Очень смешно:) Хотя нелепость смерти намекает иногда, что результат возвышенного поступка может быть и предурацким, позволить себе иное поведение иному представителю рода человеческого даже не представляется возможным: "волк не может [выходить за флажки]". Как в истории про Данко: каким образом он должен откалибровать своё поведение, если он заглянул в будущее и узнал, что в конце всегда будет кто-то, кто наступит на его сердце? По-моему, всегда лучше заранее вообразить себе как результат: отсутствие пиетета, уважения и благодарности, и если это способно как-то поколебить, то немедленно прекратить агонию. Обожаю эти возвышенные самурайские истории. Уй...

Вдруг поняла, что именно про это, но очень далеко от войны и героизма (и очень по-женски), была история из книжки (я читала) и фильма (я смотрела) "История твоей жизни". Но в фильме эту историю представили, кажись, на столько стыдливо, что я вообще не скоро сообразила, что книжку я эту читала. Мда... мною женские истории, похоже, плохо распознаваемы. Говорю же, мало интереса к теме. (за-нес-ло...)


***

Пытаясь избежать удара, я вскинул голову и увидел, что каменная громада Британии наклонилась над нами, точно фигура на носу корабля. Через секунду я понял, что она наклонилась на пару дюймов больше обычного, и небеса, усыпанные огромными звездами, казалось, наклонились вместе с ней. Еще через мгновение небеса рухнули, и в следующий момент я стоял в тихом саду, глядя на груду костей и камня, которую вы увидели сегодня. Он выдернул последнюю подпорку, на которой держалась британская Богиня, и она раздавила предателя. Повернувшись, я бросился к пиджаку, в котором был пакет, разрезал клинком карман и умчался вверх по тропинке к мотоциклу. У меня были основания для спешки, поэтому я убежал, не оглянувшись, но думаю, что оставил позади чудовищную аллегорию.


***

Появился я как раз вовремя. Я сумел, так сказать, растиражировать там новости, что правительство их не предало и что им гарантирована поддержка, если они выступят на восток, навстречу врагу. Нет времени рассказывать обо всем, но поверь мне, это был мой день. Триумф и факельное шествие. Мятеж стих. Толпы людей из Сомерсета и других западных графств устремлялись на рыночные площади – те же люди, которые умирали с Артуром и стояли насмерть с Альфредом. После бурной сцены к ним присоединились ирландские полки и, развернувшись в марше, двинулись из города на восток, распевая фенианские песни. Смысл их мрачного смеха оставался непонятным, как и восторг, с которым, маршируя рядом с англичанами на защиту Англии, они орали во всю глотку: «Крепко свитая веревка из английской конопли… трое храбрых ждут сигнала у свисающей петли». Припев, однако, звучал так: «Боже, храни Ирландию», и каждый мог подхватить эту строку, вкладывая в нее тот смысл, который ему нравился.


***

Ракета зависла высоко в безбрежном пространстве неба и рассыпалась алыми звездами. На секунду ландшафт от моря до поросших лесом холмов превратился в рубиновое озеро. Изумительный красный свет залил все вокруг, будто мир утонул в вине, а не в крови, или будто земля стала раем и отныне румяная заря вечно будет ласкать ее.

– Боже, храни Англию! – звучал, словно набат, голос Фишера. – Теперь остается уповать только на Бога.



* - вот эта сцена: https://youtu.be/yP1vSIOmCc4

(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона


– Вероятно, вы думаете, что меня гложет честолюбие, – сказал Хорн Фишер, как всегда, с расстановкой. – Мечу, так сказать, в диктаторы. Что ж, сниму с себя это подозрение. Просто я хочу кое-чего добиться. Но сам делать ничего не хочу. Я очень редко хочу что-нибудь делать. И я пришел сюда, чтобы сказать: я готов немедленно прекратить борьбу, если вы мне докажете, что мы оба добиваемся одного и того же.

***

– Не сомневаюсь, что вы назовете меня браконьером, – ответил незнакомец, и Фишера удивило, что такое пугало говорит изысканно и резко, как те, кто блюдет свою утонченность среди необразованных людей. – Я имею полное право стрелять тут дичь. Но я прекрасно знаю, что люди вашего сорта считают меня вором. Полагаю, вы постараетесь упечь меня в тюрьму.

– Тут есть небольшие осложнения, – ответил Фишер. – Начать с того, что вы мне польстили: я не егерь, и уж никак не три егеря, а только они справились бы с вами. Есть у меня еще одна причина не тащить вас в тюрьму.

– Какая? – спросил Адам.

– Да просто я с вами согласен, – ответил Фишер.


***

Так или иначе, но мне приходила в голову мысль, что для того чтоб быть католиком нужно уметь говорить, произносить вслух, озвучивать и видеть реакцию на слова вроде:

– Простите, что я говорю с вами, как на митинге, – сказал Фишер, – но я политический деятель совершенно нового типа и говорю одно и то же публично и в частной беседе. Я повторял это сотням людей по всему графству и повторяю вам на этом странном островке, среди унылого пруда.

Мастерство данной речи только в одном: сделать так, чтоб слушателя от подобных слов не коробило. (Хорошее слово — "коробить".)

***

– Я знаю, что мы политические противники, – ответил Вернер, поднимая брови. – Но я думаю, будет лучше, если мы поведем борьбу по всем правилам – в старом, честном английском духе.

– Гораздо лучше, – согласился Фишер. – Это было бы очень хорошо, будь вы англичанин, и еще того прекрасней, если бы вы хоть раз в жизни играли честно. Буду краток. Мне не совсем известно, как смотрит закон на ту старую историю, но главная моя цель – не допустить, чтобы Англией правили такие, как вы. И потому, что бы ни говорил закон, лично я не скажу больше ни слова, если вы сейчас же снимете свою кандидатуру.


Тут, к примеру, важно понимать, что означает "бытие англичанином". Не британцем опять же. Англичанином. Гы-гы.


***

Человек вскочил и отчаянно забарабанил в дверь руками и ногами. К Фишеру вернулось чувство юмора, он сел на диван небрежно, как всегда, и, слушая, как узник дубасит в дверь тюрьмы, задумался над новой загадкой.

Если человек хочет позвать товарищей, он не только колотит в дверь, но и кричит. Этот же барабанил вовсю руками и ногами, но из горла его не вылетело ни единого звука. В чем тут дело? Сначала Фишер подумал, что ему заткнули рот, но это было нелепо. Потом ему пришла в голову другая мысль а может, с ним немой? Он не мог понять, почему это так гнусно, но ему стало совсем не по себе. Ему было как-то жутко остаться взаперти с глухонемым, словно эта болезнь постыдна, связана с другими ужасными уродствами. Словно тот, кого он не видел в темноте, слишком страшен, чтобы выйти на свет.

И тут его озарила здравая мысль. Все очень просто и довольно занятно. Человек молчит, потому что боится, как бы его не узнали по голосу. Он надеется уйти из этого темного места раньше, чем Фишер разгадает, кто он. Так кто же он? Несомненно одно: он – один из четырех или пяти человек, с которыми Фишер имел дело в этих местах в связи с последними странными событиями.



***

Можно ли рассчитывать, что Англия станет страной свободных крестьян, когда сами крестьяне заразились чванством и возомнили себя господами! Как установить демократию, если нет демократов?


***

– О чем? Нет, ты правда не в себе? – искренне и звонко крикнул Гарри. – Ты что думал, тебя и впрямь прочат в парламент? Ты же взрослый, в конце концов! Пройти должен Вернер. Кому ж еще? В следующую сессию он должен получить финансы, а потом провернуть египетский заем и еще разные штуки. Мы просто хотели, чтоб ты на всякий случаи расколол реформистов. Понимаешь, Хьюзу слишком повезло в Баркингтоне.

– Так… – сказал Хорн. – А ты, насколько мне известно, столп и надежда реформистов. Да, я действительно дурак.

Воззвание к партийной совести не имело успеха – столп реформистов думал о другом. Наконец он сказал не без волнения:

– Мне не хотелось тебе попадаться. Я знал, что ты расстроишься. Ты никогда бы меня не поймал, если б я не пришел проследить, чтоб тебя не обидели. – Думал устроить все поудобней… – И голое его дрогнул, когда он сказал: – Я нарочно купил твои любимые сигареты.

Чувства – странная штука. Нелепость этой заботы растрогала Хорна Фишера.

– Ладно, – сказал он. – Не будем об этом говорить. Ты – самый добрый подлец и ханжа из всех, кто продавал совесть ради гибели Англии. Лучше сказать не могу. Спасибо за сигареты. Я закурю, если позволишь.



***

Это очень грустный рассказ.

(no subject)

Из Гилберта Кита Честертона


Но племя ремесленников и служивых, кочующее из одного пригорода в другой, таская за собой детей по разным школам, не обладало совокупной памятью о прошлом. Ее заменяло им то забвение истории, которое повсюду распространилось вместе с образованностью.



***

Они подавят свой скептицизм из неприязни к скептицизму. Современное сознание не любит подчиняться авторитетам, но запросто сглатывает все, никаким авторитетом не подкрепленное.


***

Это место прикрыли искусственным озерцом – не потому ли, что правда нередко нуждается в искусственном, натянутом вымысле? Неужели вы не понимаете, куда метили безбожные вельможи, оскверняя святыню этой голой нимфой, как римский император, возводящий Храм Венеры над Гробом Господним?



***

Однако, насколько я разбираюсь в природе человеческой, многие способны мошенничать в своем ремесле, но никто – в своем хобби.


***

– Слишком многое мне было известно заранее, – сказал он. – И неловко, в сущности, непочтительно отзываться о бедном Балмере, который за все расплатился сполна, тогда как мы покуда не расплатились. Ведь каждая сигара, которую я курю, каждая рюмка вина, которое я пью, прямо или косвенно восходят к разграблению святынь и утеснению бедных. В конце концов не так уж надо тщательно рыться в прошлом, чтоб обнаружить этот лаз, эту дыру в стене; эту громадную брешь в укреплениях английской истории. Она упрятана под тоненьким слоем ложных наставлений и знаний, как черная, окровавленная дыра этого колодца скрыта под тонким слоем плоских водорослей и тонкого льда. Совсем это тонкий ледок, что говорить, а ведь не проваливается; и держит нас, когда мы, переодевшись в монахов, пляшем на нем, потешаясь над нашим милым, причудливым средневековьем. Мне велели измыслить маскарадный костюм; вот я и оделся в согласии со своим вкусом и мыслями. Видите ли, мне кое-что известно про нашу страну и империю, про нашу историю, наше процветание и прогресс, нашу коммерцию и колонии, про века пышности и успеха. Вот я и надел старомодное платье, раз уж мне было велено. Я избрал единственную одежду, приличествующую человеку, унаследовавшему приличное положение в обществе и, однако, не вовсе утратившему чувство приличия.

И в ответ на вопросительный взгляд он резко поднялся, осеняя всю свою фигуру щедрым взмахом руки.

– Вретище, – сказал он. – И, разумеется, я посыпал бы главу пеплом, если б только он мог удержаться на моей лысине.

(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона


Порой явление бывает настолько необычно, что его попросту невозможно запомнить. Если оно совершенно выпадает из общего порядка вещей и не имеет ни причин, ни следствий, дальнейшие события не воскрешают его в памяти, оно сохраняется лишь в подсознании, чтобы благодаря какой-нибудь случайности всплыть на поверхность лишь долгое время спустя. Оно ускользает, словно забытый сон…


***

– Но что означают эти ваши социальные нападки?
– Признаться, я устал от той «простой, трудовой жизни», которой живет наш узкий кружок, – сказал Фишер. – Ведь мы беспомощны почти во всем и подымаем ужасный шум, когда удается обойтись без чужой помощи хоть в чем-нибудь. Премьер-министр гордится тем, что обходится без шофера, но не может обойтись без мальчика на побегушках, и бедному Бункеру приходится быть каким-то гением-универсалом, хотя, видит бог, он совершенно не создан для этого. Герцог гордится тем, что обходится без камердинера; однако он доставляет чертову пропасть хлопот множеству людей, вынуждая их добывать то невероятно старомодное платье, которое носит. Должно быть, им приходится обшаривать Британский музей или же разрывать могилы. Чтобы достать один только белый цилиндр, пришлось, наверное, снарядить целую экспедицию, ведь отыскать его было столь же трудно, как открыть Северный полюс. А теперь этот старикан Гук заявляет, что обеспечивает себя рыбой, хотя сам не в состоянии обеспечить себя ножами или вилками, которыми ее едят. Он прост, пока речь идет о простых вещах, вроде еды, но я уверен, он роскошествует, когда дело доходит до настоящей роскоши, и особенно – в мелочах.



***

– Нужно, чтобы туда пошел кто-нибудь, кого он действительно выслушает. Быть может, он безумец, но в его безумии есть логика. Почти всегда в безумии есть логика. Именно это и сводит человека с ума.


***

Этот рассказ мною засчитан как упражнение в роде: попробуйте написать историю в которую логически можно вплести фразу: "Если у вас были причины совершить убийство, вы, по всей вероятности, не виновны. Если же у вас их не было, то вы, по всей вероятности, виновны."

Подобные произведения очень сложно оценивать: сейчас сложно сообразить, есть ли там зерно, или ты просто попадёшь впросак, взявшись оценивать композитора, когда он играет гаммы.


***

...какой-то молодой человек играл в крокет сам с собой. Однако он занимался этим без всякого азарта, видимо, просто чтобы немного попрактиковаться; его болезненное красивое лицо выглядело скорее угрюмым, чем оживленным. Это был один из тех молодых людей, которые не могут нести бремя совести, предаваясь бездействию, и чье представление о всяком деле неизменно сводится к той или иной игре.


***

Иначе, перед нами ситуация: дохуя разов (где-то 75% из всех) люди ретировались с места преступления, перекидывая вину на любого следующего, про которого они точно, как про самих себя, знали, что он ни в чём не виновен. Лютая жесть.

(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона


Ох уж эти империи... Очень удивилась, когда вдруг поняла, что знаю, как расшифровывается аббревиатура ФИ. Портреты этого мужика любят вешать в наших кафешках. И барах. Франшиза такая.


***

И многие из тех, кто приехал сюда по долгу службы или для отбывания воинской повинности, увлекаются чем угодно, только не археологическими изысканиями.


***

...наблюдать поистине фантастические контрасты, которые, однако, характерны для подобных краев, коль скоро международные договоры превратили их в форпосты британских колонизаторов.


***

...если верить легенде, она вообще не имеет дна, ну, а дно, которого нет, само собой разумеется, никак не может принести практической пользы.


***

Если какой-либо спортивный снаряд попадает туда, можно считать его пропащим в буквальном смысле слова.

Мне кажется здесь в переводе утеряна какая-то очень остроумная шутка. Что-то про гольф и лунку. Глянула термины. Fade?


***

– Мы и в самом деле владеем искусством не ошибаться, на этом и просчитались несчастные пруссаки. Они только и могли совершать ошибки да в них упорствовать. Поистине, чтобы не ошибаться, надо обладать особым талантом.

Да прям. Ну ок.


***

– Надо полагать, теперь мы изрядно расширили пределы империи, – заметил его собеседник.

– Да, пожалуй, Циммерны не прочь расширить их вплоть до самого канала, – произнес Фишер задумчиво, – хотя всякий знает, что расширение пределов в наше время далеко не всегда окупается.


[...]

– Ну, нельзя же ограничиваться только Британскими островами.

Хорн Фишер улыбнулся: улыбка у него была очень приятная.

– Всякий здесь предпочел бы ограничиться Британскими островами, – сказал он. – Все спят и видят, как бы поскорей вернуться туда.


Хм... Повезло с метрополией!

***

Потом он перевел скучающий взгляд на зеленые, усеянные колючками растения вблизи колодца; это были причудливые кактусы, у которых ветвистые побеги растут прямо один из другого, без веток или стеблей. При этом изощренному его воображению представилась зловещая, нелепая растительность, лишенная смысла и облика. На Западе всякая былинка, всякий кустик достигают цветения, которое венчает их жизнь и выражает их сущность. А тут как будто руки бесцельно росли из рук же или ноги из ног, словно бы в кошмарном сне.

– Мы только и делаем, что расширяем пределы империи, – сказал он с улыбкой; потом добавил, слегка погрустнев, – но, в конце концов, я отнюдь не уверен в своей правоте.


Кактус! Какая тонкая аллегория на имперское распухание. Я было поначалу подумала, что это просто описание кактусов для людей, которые их никогда не видели и никогда не увидят. Разве что на картинке. Иначе, зачем мне так тщательно описывать кактус? Что я кактус никогда не видела? Пришвин, блин.

— Что это, Бэримор?
— Это можжевельник, сэр.
— А что это, Бэримор?
"Это кустарник или небольшое деревце с тонким стволом и заостренной вершиной высотой до 5 – 6 метров, ствол которого зачастую изгибается причудливыми узорами с ветками плавно переходящими в вертикали", сэр.
— Невиданная хрень!


***

...но поскольку в здешних местах лишь очень немногие способны были понять или оценить страстное увлечение этой областью знаний, его тяготило духовное одиночество.

Слишком умный.


***

– Ну-с, чем вы тут занимаетесь, ботаникой или, быть может, археологией?

Вопрос с подвохом. Правильный ответ, наверно: никого не трогаю, изучаю омнибус.


***

Малейшее подозрение против него, не говоря уж о газетной шумихе, и всех нас загонят с Мальты прямиком в Мандалей.

Мандалей? Никто не хочет в Мандалей.


***

– Я вам говорил, – сказал он, – что не верю в мудреные выдумки насчет башни Аладдина. Я не верю в империю, которую можно возвысить до небес. Я не верю, что английский флаг можно возносить все ввысь и ввысь, как Вавилонскую башню. Но если вы думаете, будто я допущу, чтобы этот флаг вечно летел вниз все глубже и глубже, в Бездонный Колодец, во мрак бездонной пропасти, в глубины поражений и измен, под насмешки тех самых дельцов, которые высосали из нас все соки, – нет уж, этого я не допущу, смею заверить, даже если лорд-канцлера будут шантажировать два десятка миллионеров со всеми их грязными интригами, даже если премьер-министр женится на двух десятках дочерей американских ростовщиков, даже если Вудвилл и Карстерс завладеют пакетами акций двух десятков рудников и станут на них спекулировать. Если положение действительно шаткое, надо положиться на волю божию, но не нам это положение подрывать.


***

Прикольный рассказ. Я даже готова закрыть глаза на то, что можно было обойтись и без яда. Но без яда бы, конечно, ничего бы не... заинтриговалось.

— Джентельмены, у меня для вас очень печальная новость. Только что я стал свидетелем, как Бойл подскользнулся и упал. Boil faded, так сказать. Думаю, мистер Фишер вам сейчас всё объяснит.

Говорю же, весёлый рассказ.

(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона


– Ты коллекционируешь омнибусы, как марки? – спросил он у племянника. – Для них, пожалуй, нужен довольно большой альбом. Или ты хранишь их в столе?

– Я храню их в голове, – с законной твердостью отвечал племянник.

– Что ж, это делает тебе честь, – заметил преподобный Томас Твифорд. – Наверное, не стоит и спрашивать, почему ты выбрал именно омнибусы из тысячи других вещей. Едва ли это пригодится тебе в жизни, разве что ты станешь помогать на улицах старушкам путать омнибусы, советуя им выбрать не тот, что надо.



***

Снаружи стоял часовой, а внутри за столом что-то писал офицер англо-индийских войск в немалом чине. Да, любители достопримечательностей сразу убеждались, что эту достопримечательность охраняют чрезвычайно строго.



***

...полковник Моррис, оказался невысоким энергичным человеком с суровым дубленым лицом и живыми насмешливыми глазами; противоречие это объяснялось тем, что он смеялся над приказами и строго следил за их неукоснительным выполнением.



***

– Не вижу, почему скептику легче верить в королевское семейство, чем в Святое Семейство...


***

...стал показывать клещи-кусачки, коловорот для продырявливания дерева, а главное – инструмент для изымания камешков из лошадиных подков. Некоторым отсутствием лошадей он пренебрегал, ибо мыслил их лишь как легко заменимый придаток к замечательному инструменту.


***

– Молчание и созидает, и разрушает.


***

– Все дело в особой силе, в создании условий для воздействия этой силы, – любезно отвечал посвященный, словно не слыша гневных замечаний полковника о том, что к нему самому следовало бы применить силу. – У вас на Западе ее принято называть «животным магнетизмом». Однако она – много больше. Для начала нужно найти очень впечатлительного человека и погрузить его в транс. Он будет как бы мостом для этой силы, ее средством связи. Сила воздействует на него извне – он как бы в электрошоке – и пробуждает в нем высшие чувства, раскрывает спящий глаз разума.

– Я очень впечатлительный, – сказал Фишер то ли простодушно, то ли насмешливо. – Почему бы вам не открыть глаз разума во мне? Мой друг, присутствующий здесь Гарольд Марч, может подтвердить, что я иногда даже вижу в темноте.

– Все видят только в темноте, – сказал маг.



***

– Душа школьника – любопытная штука, – продолжал Фишер все так же раздумчиво. – Она способна пережить многое, кроме лазания по дымоходам. Человек может поседеть в боях, а душа у него останется все та же – мальчишеская. Человек может вернуться во славе из Индии, а у него – душа школьника, и она ждет только случая, чтобы проявить себя. Это во много раз сильнее, если школьник – еще и скептик: ведь скепсис чаще всего – упрямое мальчишество. Вот вы сейчас сказали, что это можно было сделать из религиозной мании. А вы слышали когда-нибудь об антирелигиозной мании? Поверьте, она существует и свирепствует всего сильнее среди тех, кто любит разоблачать индийских факиров.


***

На такие трюки способны только ненормальные люди, но я догадываюсь, почему он спятил, – нелегко сторожить подделку, если сам об этом догадываешься, а доказать – не можешь. Наконец появился случай в этом убедиться.


***

– Ну что ж, – сказал Фишер со вздохом. – Самая главная ясность в том, что дело это – грязное. Все это знают, кто хоть как-то с этим связан. Но так уж оно повелось, и не нам их судить. Влюбишься в заморскую принцессу, пустую и надутую, как кукла, – и пропал. На сей раз герцог пропал надолго и всерьез.

Не знаю, была ли это благопристойная морганатическая связь, но нужно быть сущим болваном, чтобы швырять тысячи на таких женщин. Под конец это превратилось в неприкрытый шантаж. Но старый осел, к его чести, не стал выкачивать деньги из налогоплательщиков. Выручил его американец. Вот и все…

– Ну, я счастлив, что мой племянник не причастен к этому, – произнес преподобный Томас Твифорд. – И если высший свет таков, я надеюсь, что он никогда не будет с ним связан…

– Уж кто-кто, а я-то знаю, – сказал Фишер, – что иногда приходится быть с ним связанным.


Саммерс Младший и вправду был совершенно с этим не связан, и высокая его доблесть отчасти в том и состояла, что он не был связан ни с этой историей и ни с какой другой. Он пулей пролетел сквозь все хитросплетения нечестной политики и злой иронии и вылетел с другой стороны, влекомый своей невинной целью. С трубы, по которой он вылез на волю, он увидел новый омнибус, цвет и марка которого были ему еще незнакомы, как видит натуралист новую птицу или неведомый цветок. И он кинулся за ним и уплыл на этом волшебном корабле.



***

Хи... Ну этот рассказ попроще. Без прошивки о национальной идее независимости Ирландии. И вообще про детей.

(no subject)

Guilty Pleasure

Бывает, хочется кого-то цитировать. С мёртвыми всё просто: там уже такие бесы в тех уже ни в чём не повинных свиньях, что мои "логичные спекуляции" как, буквально, мёртвому, как, буквально, припарка. А живых жалко. Это не то жалко, что, мол, я способна изувечить или прям нанести боль. Я в свои сверхспособности не верю. То есть страстно верю, что их нет. Без этой веры я бы вообще ничего никогда никому. Это жалко из другого разряда: "А ты что, правда, считаешь, что достойна и имеешь право иметь мнение по этому поводу? Прям своё мнение? Собственное? Ты уверена? Подумай. Ещё раз подумай. Ты плохо подумала. Подумай опять."

Иметь своё собственное мнение это у меня — гилти плеже.

Ну, а правда? Зачем моё мнение, кода есть прекрасное мнение вот этого человека, с которым я согласна? Пользуйтесь. Правда, как узнать, что я согласна именно вот с этим человеком? Не знаю. Понятия не имею.

"Вообще не мои проблемы."

И тут такой страх, не вынудишь ли ты, женщина, вот этого человека, генерирующего какую-то идею, и вслух высказывающего её, в тот момент, когда ты эту идею поддерживаешь и соглашаешься с нею, развиваешь её, чувствовать себя таким себе Ставрогиным, натворившим делов? Спровоцировавшим неокрепшие умы в дикость, которая в трудах его не подразумевалась.

"Комплекс Ставрогина. Не нужно вызывать в людях комплекс Ставрогина. Не нужно душить младенцев чьим-то прекрасным именем. Не всякая похвала не оскорбительна."

Если что: я просто прошу прощения.

(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона


– Ты хочешь, чтобы я спрятала тебя?

В ответ он только рассмеялся, легко перепрыгнул каменную изгородь и зашагал к ферме, небрежно бросив через плечо:

– Благодарю, до сих пор мне всегда удавалось прятаться самому.

Тем самым он проявил пагубное непонимание женского сердца, и на его путь, озаренный солнечным сиянием, легла роковая тень.

[...]
Поддавшись мстительному порыву, она могла бы даже не устоять перед искушением и выдать беглеца, если бы не одно пустячное затруднение: так же как и полицейские, она не представляла себе, куда он мог спрятаться.
[...]
Она все еще была во власти сложных личных переживаний и запомнила только, что, удаляясь, пугало даже не обернулось, чтобы взглянуть на ферму.
[...]
Среди многочисленных историй подобного рода, передаваемых про него, ходит рассказ о том, как несколько дней спустя другая девушка, по имени Мэри Греган, обнаружила, что он прячется на ферме, где она служила. И если верить рассказам, она также пережила сильное потрясение. Она работала одна во дворе и вдруг услышала голос из колодца; оказалось, что этот удивительный человек ухитрился залезть в бадью, спущенную в колодец, где было мало воды. На этот раз, однако, ему пришлось обратиться к женщине за помощью, – он попросил ее вытянуть бадью. И говорят, что, когда весть об этом дошла до Бриджет Ройс, та решилась наконец на предательство.
[...]
– Знаю я эту фею, – весело сказал Уилсон, – хоть вы и считаете, что я ничего не понимаю в таких вещах. Я сам говорил с этой феей час тому назад и послал ее к башне; это я приказал ей так кричать, если она увидит в окне, что наш друг все еще пишет свое воззвание.

– Вы говорите об этой девушке, Бриджет Ройс? – спросил Мортон, хмуря седые брови. – Неужели она решила, что это входит в ее обязанности свидетельницы обвинения?

– Да, – сказал Уилсон. – Вы утверждаете, что я ничего не смыслю в местных обычаях. Однако сдается мне, что разозленная женщина всюду ведет себя одинаково.

[...]
...что мог сделать такой человек, как принц Майкл, услышав крик женщины. Тщеславие Майкла и понятие о чести были причиной того, что он не задумываясь поспешил на помощь, – за перчаткой дамы он вошел бы даже в Дублинский замок. Считайте это позой, если угодно, но именно так он и поступил бы. Что произошло, когда он встретил Бриджет, – это уже другая история, которую мы, может быть, никогда не узнаем. Но по слухам, до меня дошедшим, они помирились.


***

Захотела — сдала в полицию. Не захотела — не сдала в полицию. Вполне допускаемое и принимаемое джентельменами поведение девушки. У кого "пагубное непонимание женского сердца" тот сам себе виноват. "Считайте это позой". Да не вопрос!


***

– Подъезжая, я видел, что отсюда выходили какие-то подозрительные личности, – сказал сэр Уолтер. – Это, по-видимому, ваши свидетели. Но что они здесь делают в такую позднюю пору?

Мортон мрачно усмехнулся.

– Они приходят ночью, потому что их убили бы, если бы они пришли днем. Их считают преступниками, совершающими преступление более тяжкое, чем кражи и убийство.

– О каком преступлении вы говорите? – спросил с любопытством сэр Уолтер.

– Они помогают закону, – ответил Мортон.



***

А тем временем всем остальным нельзя. Можно только девушкам.


***

– Нет, надо разобраться в фактах. Вспомните, как этот субъект ускользал каждый раз, и вы поймете, что я имею в виду. Почему ему удалось занять место пугала и спрятаться от всех под какой-то старой шляпой? Дело в том, что полицейский был из здешних, он знал, что на этом месте стоит пугало, или, вернее, ожидал его увидеть, и поэтому не обратил на него внимания. Ну а для меня пугало – вещь необычная, я никогда не видел их на улицах, и стоит мне заметить его в поле, как я начинаю смотреть на него во все глаза. Для меня это что-то новое и привлекающее внимание. То же самое повторилось, когда он спрятался в колодце. Для вас колодец в таком месте – вещь обычная, вы ожидаете увидеть его и поэтому не замечаете. Я же не ожидаю – и поэтому вижу его.

– Да, это, конечно, мысль новая, – сказал, улыбаясь, сэр Уолтер. – А что вы скажете относительно балкона? Балконы ведь изредка попадаются и в Лондоне.



***

Ха-ха 3 раза занавЕс.

***

– Даже если предположить, что им же подготовленный взрыв выбросил его, неизвестно каким образом, за полмили отсюда и не причинил ему никакого вреда, то все равно я не понимаю, какого черта он сюда идет. Убийца обычно не возвращается так скоро на место своего преступления.

– Откуда ему знать, что это место его преступления?



***

– Я слишком много знаю, чтобы знать что-нибудь или, во всяком случае, чтобы сделать что-нибудь.



***

Как видите, я слишком тесно связан с этим миром, и уж конечно я не был рожден для того, чтобы изменить его.

(no subject)

Читая Гилберта Кита Честертона

Не очень стыдно признаться, но я считала, что человек, который написал "Портрет Дориана Грея" и который "Пигмалион" написал — это один и тот же человек. Даже сейчас, вспомнив имя одного автора, я не могу вспомнить имя другого. А когда вспомню имя другого, то не смогу вспомнить имя первого. Эти имена взаимозаменяемы. К счастью я точно знаю, что ни один из них не Чарльз Диккенс. Энивей.

Честертон. То, что он пропагандировал — это как базовые ценности. Тот случай, когда: если не освоены эти, то нечего браться за следующие. Не дошло? — "Наша пісня гарна нова, починаймо її знову".

Як було сказано: "Які новини можуть бути в католиків? У них немає новин з часів останнього хрестового походу."


***

Он был еще настолько молод, что даже на этом приволье, солнечным и ветреным днем, помнил о политических делах и даже не старался их забыть.



***

...принадлежал к тем, кто знает все о политике и ничего о политических деятелях. Он знал довольно много и об искусстве, литературе философии, культуре – вообще почти обо всем, кроме мира, в котором жил.


***

– На мой взгляд, в кубистах мало кубизма, – ответил незнакомец. – Я хочу сказать, что их живопись недостаточно объемна. Сводя предметы к математике, они делают их плоскими. Отнимите живые изгибы у этой ложбины, упростите ее до прямого угла, и она сделается плоской, как чертеж на бумаге. Чертежи, конечно, красивы, но красота их – совсем другая. Они воплощают неизменные вещи – спокойные, незыблемые математические истины, – именно это называют белым сиянием…


***

Фишер наморщил лоб, и взгляд его стал странным.

– Я знаю слишком много, – сказал он. – Вот в чем моя беда. Вот в чем беда всех нас и всей этой ярмарки: мы слишком много знаем. Слишком много друг о друге, слишком много о себе. Потому я сейчас и заинтересован тем, чего не знаю.



***

Здесь стоял ветхий трактир с потускневшей вывеской «Виноградные гроздья». Потемневший от времени, почти черный на фоне лугов и неба, он манил путника не больше, чем виселица. Марч заметил, что тут, вероятно, вместо вина пьют уксус.

– Хорошо сказано, – ответил Фишер. – Так оно и было бы, если бы кому-нибудь пришло в голову спросить вина. Но пиво и бренди здесь хороши.



***

У него самые лучшие угодья, а стреляет он – хуже некуда. Конечно, он славный малый, я ничего против него не имею. Только так и не научился держать ружье, все занимался упаковкой свинины или чем-то таким… Говорят, он сбил кокарду со шляпы своего слуги. Это в его стиле – нацепить кокарды на слуг! А еще он подстрелил петуха с флюгера на раззолоченной беседке. Пожалуй, больше он птиц не убивал.


***

– Вы могли бы стать хорошим преступником? – дружелюбно спросил вдруг Фишер. – Боюсь, что я не мог бы. Но какой-нибудь взломщик четвертого разряда из меня, наверное, вышел бы.


***

В погоне за новыми впечатлениями люди, подобные этим, клюнут на любую нелепость.


***

Это еще не все. Посмотрите на беседку. Она тоже стоит внимания. В ней есть все, за что Дженкинса поднимают на смех, – и позолота, и кричащие цвета, вся та вульгарность, которая пристала выскочке. А выскочки, наоборот, всего этого избегают. В обществе их, слава богу, достаточно, и мы хорошо их знаем. Больше всего они боятся походить на выскочек. Обычно они только и думают, как бы усвоить хороший тон и не сделать промаха. Они отдаются на милость декораторов и прочих знатоков, которые все для них делают. Едва ли найдется хоть один миллионер, который отважился бы держать в своем доме стулья с позолоченными вензелями, как в той охотничьей комнате. То же самое с фамилией.


***

Человек, способный творить такие чудеса, всегда будет стремиться к ним – хотя бы тайно.


***

Но главная причина моего молчания другая: его разоблачить невозможно.


***

– Я многое думаю. Я думаю, например, что, если когда-нибудь взорвут динамитом и пошлют к черту это хорошее, связанное крепким узлом общество, человечество не пострадает.

(no subject)

Сила воли

может оказаться на столько личностьобразующей, что она даже начнёт подразумевать умение сформировать любую привычку. Даже привычку раз в неделю заниматься сексом. Главное для воли увидеть пользу подобной привычки.

Я когда-то прочитала статистику по Японии: частота сношений на одного человека в год. Или что-то в этом роде. Это были какие-то микроскопические цифры. Это меня удивило.

"Волевая же нация. Могли бы себя заставлять."

Наверно волевые черты характера японцев слишком преувеличены. Но вряд ли. 126 миллионов. Волевое решение 126*2 миллионов раз. При том, что всё-таки сексом себя заставить заниматься гораздо легче, чем родить.

***

Хорошо, если получается списать на инстинкт.

...
— Что это, Бэримор?
— Это инстинкт, сэээр.
— Какой инстинкт?
— Материнский, сэээр.
— А что это, Бэримор?
— Это инстинкт, сэээр.
— Какой инстинкт?
— Материнский, сэээр.
— Но что это, Бэримор?
— Это инстинкт, сэээр.
— Какой инстинкт?
— Материнский, сэээр.
...

(и пришёл конец света)

***

Выбор небогат:
- это существо инстинктивно-хордовое,
- это существо подозрительно-волевое,
- это существо просто невообразимо-тупое.

Я в восторге от всех этих вариантов :) Но всё объясняет только последний :)